17.05.2026 / 16:45

"Дядя Ваня". Режиссер Дмитрий Крымов

 Лаборатория Дмитрия Крымова Krymov Lab NYC в театре Ла МаМа

   Иногда чудеса случаются, и время идет вспять. Димка, дорогой, ну могла ли я в самых дерзких мечтах представить, что буду смотреть твой американский спектакль вместе с американской публикой в Ла Мама и вместе со мной к экрану прильнут еще зрителей из разных стран, включая российских? И на пару часов покажется, что в мире нет никаких границ, никаких войн, никаких и уехавших и оставшихся, а есть только ты, твоя команда и твои зрители, которые тебя обожают и в унисон плачут и смеются над твоей сценической ворожбой.

   Белый пустой планшет сцены, на белом заднике несколькими небрежными штрихами намечен эскиз дачной местности с полем и покосившимися домиками. На сцену выходит огромная курица в человеческий рост, она выгуливает маленького пушистого цыпленка, с которого не спускает глаз. Сельская идиллия, пение птиц. Но вот залаяли собаки, и курица испуганно хватает цыпленка на руки. Что? Какая курица? Какой цыпленок? Мы вообще какую пьесу пришли смотреть? Но всему свое время… Затем на сцене появляется Елена Андреевна в огромной шляпе и глухом черном платье городском платье и робко спрашивает у курицы разрешения переодеться. Разрешение получено, курица с цыпленком удаляется. Снова залаяла собака, Елена вздрогнула и упала, неуклюже растянувшись по полу и напомнив Машу Смольникову - Каренину, падавшую, вскарабкавшись на мхатовскую сцену. Это Елена, как и та Анна, не с парадных портретов. Женская прелесть и изящество в ней уживаются с неловкостью, растерянностью, пугливостью, мягкость линий - с острыми углами.

Она аккуратно раскладывает сарафанчик и нижнее белье, но едва успевает снять платье, оставшись в изысканном неглиже – корсет, шелковые панталончики, ажурные чулочки – как на сцену выходят, волоча за собой черные стулья, и усаживаются в ряд все обитатели усадьбы, включая курицу с петухом. У каждого в руках табличка с именем. А Елена так и останется сидеть на авансцене, стыдливо прикрываясь сарафанчиком, который она так и не успела надеть. Налетают мухи, много мух, они кусаются, путаются в волосах, Елена испугана, растеряна – не такого отдыха на природе она ожидала. От мух пытаются спасти Астров и дядя Ваня. Первый грубо, брутально хлещет по телу табличкой с собственным именем, а потом начинает рассказ про леса, истребление птиц (отсюда мухи), располагая одну за другой карты между ее ног и энергичным жестикулированием просто затрахивая ее своими лесами в буквальном смысле и подытоживая: «Вижу, что вас лес не интересует». 

   Ваня будет аккуратно вытаскивать мух из волос Елены, мазать покусанные места на задранных кверху ногах также не без эротического подтекста и в придачу подарит баночку с защитным кремом. А потом заводит абсурдный разговор про то, что профессор, мол, стал сдавать, тексты уже не те, талант убывает, и чтобы вернуть талант, надо надевать на себя по три пальто и сидеть под зонтиком… Закончив монолог, удаляется, унося в кармане ее бюстгальтер.

   Так буффонада, эксцентрика, абсурд смешиваются с реальностью до неразличимости, и условия игры принимаешь мгновенно и радостно. Но до конца отдаться веселью не дает испуганное беззащитное лицо Елены, оно останавливает смех на подлете, будоражит, тревожит. Муж Елены профессор Серебряков - человек маленького роста (попросту карик, если отбросить язык политкорректности), носит с собой свои старые статьи о Рафаэле и Моне, которые, видимо, и впрямь были прекрасны, и, в надежде вернуть прошлое, читает Елене фрагменты этих статей, за которые она когда-то в него влюбилась. А Елена слушает и смотрит на мужа со смесью восторга (было же когда-то!) и горечи (куда все ушло?).

Соня исповедуется Елене, рассказывая о своей ненависти к лесам и о готовности бесконечно слушать про них из уст Астрова, а Елена объясняет ей, что это и есть любовь.

Чувства самой Елены никого не интересуют. Если у Чехова она эгоистически паразитирует на всех, заставляя весь дом крутиться вокруг себя, у Крымова это кружение происходит в обратном направлении – обитатели имения, словно вампиры, набрасываются на нее, используют, выкачивая энергию. А в конце Астров поимеет буквально, на глазах и практически на голове у Войницкого.

(На обсуждении Дима провел параллель с новеньким деревенским священником, которого прихожане замучили своими исповедями настолько, что он в ужасе бежал, чтобы выжить).

 Но до этого к Елене еще подсаживается курица. Устало снимает птичий костюм и оказывается обыкновенной усталой теткой с подбитым глазом, которую тиранит муж-абьюзер. У нее было 12 детей, 11 из них унес ястреб, остался последний,единственный, но профессору очень хочется куриного супа…

   Большой грузный Телегин потерял табличку с именем, а вместе с ней и само имя, и никто не помнит, как его зовут, называя просто Вафлей. Илья Ильич, Илья Ильич, Илья Ильич, - повторяет Телегин, желая вернуть себе имя, а вместе с ним свою идентичность. Илья Ильич, Илья Ильич, Илья Ильич, – старательно повторяет Елена вслед за Телегиным, а потом он показывает ей фотографию жены, сбежавшей на следующий день после свадьбы, и вспоминает о вальсе, который он однажды танцевал с ней. И Елена предлагает представить, как это было, и танцует с ним под знаменитый вальс Шостаковича. И этот большой маленький человек, которого часто «сокращают» при постановках чеховской пьесы, на пять минут приобретает значимость, обретает голос и право на внимание и сочувствие. Этот вальс – одна из самых красивых и пронзительных сцен спектакля.

Но впереди самая трагическая, почти невыносимая в своей наглядности сцена. Профессор таки захотел куриного супа, и няня общипала цыпленка на глазах у его матери, а недоеденный профессором суп доедал проголодавшийся Астров, обгладывая цыплячьи ножки на глазах у курицы, которая бережно собирала их в салфетку. А потом размышляла, где захоронить косточки и просила обращаться с ними осторожно, потому что у цыпленка левая лапка была слегка кривая, надевали шину… Тема детей, которых отнимают у матери те, кто могут и потому что могут, сегодня считывается однозначно и буквально бьет под дых. Спектакль, начинавшийся как буффонада с элементами абсурда, развивавшийся как лирическая драма обрушивается в трагедию.

Финал демонстрирует, что некоторые театральные идеи носятся в воздухе, параллельно возникая у совершенно разных режиссеров на разных концах планеты. И это, конечно же, неслучайно. «Уже не Бог, а только Время, Время зовет его», - как сказал поэт. И, в частности, одна из примет сегодняшнего времени – дядя Ваня больше не промахивается. В спектакле Шерешевского он сносит полбашки у Серебрякова, у Крымова беспорядочно стреляет по всем, уцелеет только Соня. Она же хрупкая, будет уволакивать трупы со сцены под карканье воронов, слетевшихся на падаль, приговаривая: "Мы отдохнём" и "Зачем ты убил курицу? Теперь мы будет жить без супа". И продолжит наводить порядок. Ведь кому-то надо это делать.

     Это жесткий, я бы даже сказала безжалостный спектакль. Начиная с "Костика", Крымов перестал миндальничать со зрителем, предпочитая называть вещи своими именами, не прибегая к анастезирующим эвфемизмам. Мир его сегодняшнего "Дяди Вани" – это мир неврозов, травмированных напуганных женщин, мужского абьюза и мужской истерии, бесконечных комплексов и взаимной глухоты, мир, в котором человеческая жизнь не дороже жизни цыпленка. Инфантильные, эгоистичные, нервные мужчины могут только ныть, трахать и убивать. А женщинам ничего не остается, кроме как их терпеть, жалеть, выслушивать их исповеди и тщетно пытаться упорядочить разрушенный ими мир.

Можно упрекнуть режиссера в излишнем пессимизме и сгущении красок, а можно просто поглядеть вокруг. Или в зеркало.

  Фото Marina Levitskaya